Было около одиннадцати.
- Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья!
- Что вам, барыня? - вдруг отозвалась Марья из кухни.
- Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней... Эх ты, рохля,
рохля!
- А я - к Ламберту! - завопил я, - и задушу его, если надо!
- Барыня! - пропищала вдруг из кухни Марья, - тут какая-то вас очень
спрашивает...
Но она еще не успела договорить, как "какая-то" стремительно, с криком
и воплем ворвалась сама из кухни. Это была Альфонсинка. Не стану описывать
сцены в полной подробности; сцена была - обман и подделка, но должно
заметить, что сыграла ее Альфонсинка великолепно. С плачем раскаяния и с
неистовыми жестами она затрещала (по-французски, разумеется), что письмо она
тогда взрезала сама, что оно теперь у Ламберта и что Ламберт вместе с "этим
разбойником", cet homme noir, хотят зазвать Madame la gйnйrale и застрелить
ее, сейчас, через час... что она узнала все это от них и что вдруг ужасно
испугалась, потому что у них увидела пистолет, le pistolet, и теперь
бросилась сюда к нам, чтоб мы шли, спасли, предупредили... Cet homme noir...
Одним словом, все это было чрезвычайно правдоподобно, даже самая глупость
некоторых Альфонсинкиных разъяснений усиливала правдоподобие.
- Какой homme noir? - прокричала Татьяна Павловна.
- Tiens, j'ai oubliй son nom... Un homme affreux... Tiens, Versiloff.
- Версилов, быть не может! - завопил я.
- Ах нет, может! - взвизгнула Татьяна Павловна. - Да говори ты,
матушка, не прыгая, руками-то не махай; что ж они там хотят? Растолкуй,
матушка, толком: не поверю же я, что они стрелять в нее хотят?
"Матушка" растолковала так (NB: все была ложь, предупреждаю опять):
Versiloff будет сидеть за дверью, а Ламберт, как она войдет, покажет ей
cette lettre, тут Versiloff выскочит, и они ее... Oh, ils feront leur
vengeance! Что она, Альфонсинка, боится беды, потому что сама участвовала, a
cette dame, la gйnйrale, непременно приедет, "сейчас, сейчас", потому что
они послали ей с письма копию, и та тотчас увидит, что у них в самом деле
есть это письмо, и поедет к ним, а написал ей письмо один Ламберт, а про
Версилова она не знает; а Ламберт рекомендовался как приехавший из Москвы,
от одной московской дамы, une dame de Moscou (NB. Марья Ивановна!).
- Ах, тошно мне! Ах, тошно мне! - восклицала Татьяна Павловна.
- Sauvez-la, sauvez-la! - кричала Альфонсинка.
Уж конечно, в этом сумасшедшем известии даже с первого взгляда
заключалось нечто несообразное, но обдумывать было некогда, потому что в
сущности все было ужасно правдоподобно. Можно еще было предположить, и с
чрезвычайною вероятностью, что Катерина Николаевна, получив приглашение
Ламберта, заедет сначала к нам, к Татьяне Павловне, чтоб разъяснить дело; но
зато ведь этого могло и не случиться и она прямо могла проехать к ним, а уж
тогда - она пропала! Трудно было тоже поверить, чтоб она так и бросилась к
неизвестному ей Ламберту по первому зову; но опять и это могло почему-нибудь
так случиться, например, увидя копию и удостоверившись, что у них в самом
деле письмо ее, а тогда - все та же беда! Главное, времени у нас не
оставалось ни капли, даже чтоб рассудить.
- А Версилов ее зарежет! Если он унизил себя до Ламберта, то он ее
зарежет! Тут двойник! - вскричал я.
- Ах, этот "двойник"! - ломала руки Татьяна Павло
- Эх, нету Марьи!.. Марья, Марья!
- Что вам, барыня? - вдруг отозвалась Марья из кухни.
- Ты здесь? Да что ж теперь делать! Полечу я к ней... Эх ты, рохля,
рохля!
- А я - к Ламберту! - завопил я, - и задушу его, если надо!
- Барыня! - пропищала вдруг из кухни Марья, - тут какая-то вас очень
спрашивает...
Но она еще не успела договорить, как "какая-то" стремительно, с криком
и воплем ворвалась сама из кухни. Это была Альфонсинка. Не стану описывать
сцены в полной подробности; сцена была - обман и подделка, но должно
заметить, что сыграла ее Альфонсинка великолепно. С плачем раскаяния и с
неистовыми жестами она затрещала (по-французски, разумеется), что письмо она
тогда взрезала сама, что оно теперь у Ламберта и что Ламберт вместе с "этим
разбойником", cet homme noir, хотят зазвать Madame la gйnйrale и застрелить
ее, сейчас, через час... что она узнала все это от них и что вдруг ужасно
испугалась, потому что у них увидела пистолет, le pistolet, и теперь
бросилась сюда к нам, чтоб мы шли, спасли, предупредили... Cet homme noir...
Одним словом, все это было чрезвычайно правдоподобно, даже самая глупость
некоторых Альфонсинкиных разъяснений усиливала правдоподобие.
- Какой homme noir? - прокричала Татьяна Павловна.
- Tiens, j'ai oubliй son nom... Un homme affreux... Tiens, Versiloff.
- Версилов, быть не может! - завопил я.
- Ах нет, может! - взвизгнула Татьяна Павловна. - Да говори ты,
матушка, не прыгая, руками-то не махай; что ж они там хотят? Растолкуй,
матушка, толком: не поверю же я, что они стрелять в нее хотят?
"Матушка" растолковала так (NB: все была ложь, предупреждаю опять):
Versiloff будет сидеть за дверью, а Ламберт, как она войдет, покажет ей
cette lettre, тут Versiloff выскочит, и они ее... Oh, ils feront leur
vengeance! Что она, Альфонсинка, боится беды, потому что сама участвовала, a
cette dame, la gйnйrale, непременно приедет, "сейчас, сейчас", потому что
они послали ей с письма копию, и та тотчас увидит, что у них в самом деле
есть это письмо, и поедет к ним, а написал ей письмо один Ламберт, а про
Версилова она не знает; а Ламберт рекомендовался как приехавший из Москвы,
от одной московской дамы, une dame de Moscou (NB. Марья Ивановна!).
- Ах, тошно мне! Ах, тошно мне! - восклицала Татьяна Павловна.
- Sauvez-la, sauvez-la! - кричала Альфонсинка.
Уж конечно, в этом сумасшедшем известии даже с первого взгляда
заключалось нечто несообразное, но обдумывать было некогда, потому что в
сущности все было ужасно правдоподобно. Можно еще было предположить, и с
чрезвычайною вероятностью, что Катерина Николаевна, получив приглашение
Ламберта, заедет сначала к нам, к Татьяне Павловне, чтоб разъяснить дело; но
зато ведь этого могло и не случиться и она прямо могла проехать к ним, а уж
тогда - она пропала! Трудно было тоже поверить, чтоб она так и бросилась к
неизвестному ей Ламберту по первому зову; но опять и это могло почему-нибудь
так случиться, например, увидя копию и удостоверившись, что у них в самом
деле письмо ее, а тогда - все та же беда! Главное, времени у нас не
оставалось ни капли, даже чтоб рассудить.
- А Версилов ее зарежет! Если он унизил себя до Ламберта, то он ее
зарежет! Тут двойник! - вскричал я.
- Ах, этот "двойник"! - ломала руки Татьяна Павло