льшом волнении,
чтобы запомнить до последней точности.
- Это письмо стоит тридцать тысяч рублей, а вы удивляетесь! Оно сто
тысяч стоит, а я только тридцать прошу! - громко и страшно горячась,
проговорил Ламберт.
Катерина Николаевна хоть и видимо была испугана, но смотрела на него с
каким-то презрительным удивлением.
- Я вижу, что здесь устроена какая-то западня, и ничего не понимаю, -
сказала она, - но если только это письмо в самом деле у вас...
- Да вот оно, сами видите! Разве не то? В тридцать тысяч вексель, и ни
копейки меньше! - перебил ее Ламберт.
- У меня нет денег.
- Напишите вексель - вот бумага. Затем пойдете и достанете денег, а я
буду ждать, но неделю - не больше. Деньги принесете - отдам вексель и тогда
и письмо отдам.
- Вы говорите со мной таким .странным тоном. Вы ошибаетесь. У вас
сегодня же отберут этот документ, если я поеду и пожалуюсь.
- Кому? Ха-ха-ха! А скандал, а письмо покажем князю! Где отберут? Я не
держу документов в квартире. Я покажу князю через третье лицо. Не
упрямьтесь, барыня, благодарите, что я еще не много прошу, другой бы, кроме
того, попросил еще услуг... знаете каких... в которых ни одна хорошенькая
женщина не отказывает, при стеснительных обстоятельствах, вот каких...
Хе-хе-хе! Vous кtes belle, vous!
Катерина Николаевна стремительно встала с места, вся покраснела и -
плюнула ему в лицо. Затем быстро направилась было к двери. Вот тут-то дурак
Ламберт и выхватил револьвер. Он слепо, как ограниченный дурак, верил в
эффект документа, то есть - главное - не разглядел, с кем имеет дело, именно
потому, как я сказал уже, что считал всех с такими же подлыми чувствами, как
и он сам. Он с первого слова раздражил ее грубостью, тогда как она, может
быть, и не уклонилась бы войти в денежную сделку.
- Ни с места! - завопил он, рассвирепев от плевка, схватив ее за плечо
и показывая револьвер, - разумеется для одной лишь острастки. - Она
вскрикнула и опустилась на диван. Я ринулся в комнату; но в ту же минуту из
двери в коридор выбежал и Версилов. (Он там стоял и выжидал.) Не успел я
мигнуть, как он выхватил револьвер у Ламберта и из всей силы ударил его
револьвером по голове. Ламберт зашатался и упал без чувств; кровь хлынула из
его головы на ковер.
Она же, увидав Версилова, побледнела вдруг как полотно; несколько
мгновений смотрела на него неподвижно, в невыразимом ужасе, и вдруг упала в
обморок. Он бросился к ней. Все это теперь передо мной как бы мелькает. Я
помню, как с испугом увидел я тогда его красное, почти багровое лицо и
налившиеся кровью глаза. Думаю, что он хоть и заметил меня в комнате, но
меня как бы не узнал. Он схватил ее, бесчувственную, с неимоверною силою
поднял ее к себе на руки, как перышко, и бессмысленно стал носить ее по
комнате, как ребенка. Комната была крошечная, но он слонялся из угла в угол,
видимо не понимая, зачем это делает. В один какой-нибудь миг он лишился
тогда рассудка. Он все смотрел на ее лицо. Я бежал за ним и, главное, боялся
револьвера, который он так и забыл в своей правой руке и держал его возле
самой ее головы. Но он оттолкнул меня раз локтем, другой раз ногой. Я хотел
было крикнуть Тришатову, но боялся раздражить сумасшедшего. Наконец я вдруг
раздвинул портьеру и стал умолять его положить ее на кровать. Он подошел и
положил, а сам стал над нею, п
чтобы запомнить до последней точности.
- Это письмо стоит тридцать тысяч рублей, а вы удивляетесь! Оно сто
тысяч стоит, а я только тридцать прошу! - громко и страшно горячась,
проговорил Ламберт.
Катерина Николаевна хоть и видимо была испугана, но смотрела на него с
каким-то презрительным удивлением.
- Я вижу, что здесь устроена какая-то западня, и ничего не понимаю, -
сказала она, - но если только это письмо в самом деле у вас...
- Да вот оно, сами видите! Разве не то? В тридцать тысяч вексель, и ни
копейки меньше! - перебил ее Ламберт.
- У меня нет денег.
- Напишите вексель - вот бумага. Затем пойдете и достанете денег, а я
буду ждать, но неделю - не больше. Деньги принесете - отдам вексель и тогда
и письмо отдам.
- Вы говорите со мной таким .странным тоном. Вы ошибаетесь. У вас
сегодня же отберут этот документ, если я поеду и пожалуюсь.
- Кому? Ха-ха-ха! А скандал, а письмо покажем князю! Где отберут? Я не
держу документов в квартире. Я покажу князю через третье лицо. Не
упрямьтесь, барыня, благодарите, что я еще не много прошу, другой бы, кроме
того, попросил еще услуг... знаете каких... в которых ни одна хорошенькая
женщина не отказывает, при стеснительных обстоятельствах, вот каких...
Хе-хе-хе! Vous кtes belle, vous!
Катерина Николаевна стремительно встала с места, вся покраснела и -
плюнула ему в лицо. Затем быстро направилась было к двери. Вот тут-то дурак
Ламберт и выхватил револьвер. Он слепо, как ограниченный дурак, верил в
эффект документа, то есть - главное - не разглядел, с кем имеет дело, именно
потому, как я сказал уже, что считал всех с такими же подлыми чувствами, как
и он сам. Он с первого слова раздражил ее грубостью, тогда как она, может
быть, и не уклонилась бы войти в денежную сделку.
- Ни с места! - завопил он, рассвирепев от плевка, схватив ее за плечо
и показывая револьвер, - разумеется для одной лишь острастки. - Она
вскрикнула и опустилась на диван. Я ринулся в комнату; но в ту же минуту из
двери в коридор выбежал и Версилов. (Он там стоял и выжидал.) Не успел я
мигнуть, как он выхватил револьвер у Ламберта и из всей силы ударил его
револьвером по голове. Ламберт зашатался и упал без чувств; кровь хлынула из
его головы на ковер.
Она же, увидав Версилова, побледнела вдруг как полотно; несколько
мгновений смотрела на него неподвижно, в невыразимом ужасе, и вдруг упала в
обморок. Он бросился к ней. Все это теперь передо мной как бы мелькает. Я
помню, как с испугом увидел я тогда его красное, почти багровое лицо и
налившиеся кровью глаза. Думаю, что он хоть и заметил меня в комнате, но
меня как бы не узнал. Он схватил ее, бесчувственную, с неимоверною силою
поднял ее к себе на руки, как перышко, и бессмысленно стал носить ее по
комнате, как ребенка. Комната была крошечная, но он слонялся из угла в угол,
видимо не понимая, зачем это делает. В один какой-нибудь миг он лишился
тогда рассудка. Он все смотрел на ее лицо. Я бежал за ним и, главное, боялся
револьвера, который он так и забыл в своей правой руке и держал его возле
самой ее головы. Но он оттолкнул меня раз локтем, другой раз ногой. Я хотел
было крикнуть Тришатову, но боялся раздражить сумасшедшего. Наконец я вдруг
раздвинул портьеру и стал умолять его положить ее на кровать. Он подошел и
положил, а сам стал над нею, п